ilupin

Не отпускает

Сегодня снился не то чтобы кошмар, но довольно неприятный сон. Именно — я в Москве, еду с Лешкой на метро и не без интереса разглядываю отремонтированные станции (с «Тверской» на «Пушкинскую» невероятно крутой переход сделали в духе «Звездных войн»). Параллельно думаю: блин, а выезжать‑то как из страны? У меня же нет российских документов! А на всех французских написано, что я русский беженец, и это гарантированный диалог с ФСБ, которая уж точно никуда не выпустит, и хорошо еще, если не посадит. Что делать‑то, блин?

Во сне не вполне понятно, как я в Россию вообще попал (нетривиальная задача, прямо скажем), но этот вопрос как‑то не стоит. Да и сам факт пребывания на родине не особенно беспокоит и дискомфорта не вызывает. Но вот отсутствие возможности уехать напрягает дико. Полагаю, наяву я чувствовал бы примерно то же.
ilupin

Праздник света

Как вы, возможно, помните, в прошлом году лионский Праздник света отменили из соображений безопасности и этики (не уверен, чтó там было на первом месте), но все равно получилось очень красиво и трогательно. А в этот раз просто немного сократили продолжительность (с четырех дней до трех) и вежливо досматривали сумки при пересечении незримой границы волшебного мира (Полуостров от Белькура до Круа-Паке, Старый город от Сен-Жана до Сен-Поля и Фурвьер от одеона до базилики). Ща я вам все покажу.

Захватывающая история прогресса и человечности на фасаде Музея изящных искусств. Луна настоящая!


Collapse )
ilupin

Free look

Надо ж и стричься иногда.



Заголовок поста ненавязчиво рекламирует название лионской парикмахерской, честное только наполовину.
ilupin

Продавцы индульгенций

Как только вы начинаете оправдывать бесцеремонность, лицемерие, хамство, глупость, вранье или подлость словами «все‑таки они наши родственники», знайте: вы еще больший мудак, чем они, потому что поощряете мудачество.
ilupin

Баюс, баюс

Режиссеры разных там ужастиков-триллеров-фэнтези и пр. очень любят использовать один прием, от которого сердце зрителя, по идее, должно разорваться на части или хотя бы в пятки уйти. В тот самый момент, когда герой или героиня облегченно вздыхает, наивно полагая, что опасность миновала, страшное и мерзкое (обязательно) чудовище выскакивает перед самым носом и — внимание! — ревет дурным голосом, разевая зубастую пасть и роняя слюни.



Герой или героиня, понятно, офигевает, однако за считанные секунды, подаренные любителем острых ощущений, успевает-таки собраться с духом и дать деру или в контратаку перейти. А все потому, что в реальном мире ни один вменяемый хищник не будет орать на жертву. Он тихонечко подкрадется и молча голову откусит или шею свернет. Спокойно, методично и без истерик.
ilupin

Свобода выбора

Лет эдак до тридцати я общественно-политической жизнью не интересовался совершенно, ничего о злободневных событиях не знал и знать не хотел. «Мы в разных мирах живем», — говорил я голосом Бунина. Многие соглашались.

Лет пять назад я в общественно-политическую жизнь нырнул с головой и еще несколько плавал глубинными слоями, не переводя дыхания. «Мы живем в нами созданном мире», — говорил я голосом Маяковского. Многие соглашались.

Потом я таки вынырнул, откашлялся и пошел сушиться. Жабры постепенно заросли, но в ушах все равно временами что‑то булькало. «Этот мир придуман не нами», — говорил я голосом Пугачевой. Грудным таким, мудрым и хриплым.

И сейчас я так себе думаю: свобода выбора, конечно, хороша, но выбор свободы просто прекрасен. Свои таракашки — самые ценные животные на планете. Любите их, лелейте и слушайте внимательно, что бы ни мололи. Не прогадаете.
ilupin

Профессия: препод

Вчера в разговоре вспомнил мсье Гловели, который в конце девяностых преподавал нам экономическую историю в Вышке (и по сей день этим занимается). Мне сложно оценивать лекции Георгия Джемаловича с содержательной точки зрения, поскольку в гробу я видал экономику вообще и ее историю в частности, но это был один из немногих преподов, которых я слушал с удовольствием. Он не читал лекции, а рассказывал — интересно, живо, выразительно, ярко и естественно. Темп речи был нормальным, однако позволял записывать каждое слово — и мы записывали каждое слово. Ни в руках, ни на столе у Гловели ни единого листочка не было — только декоративная книжечка сантиметров восемь высотой, которую он раскрывал в начале лекции и закрывал в конце. Очевидно, содержимое его вдохновляло, и мы всё гадали, что там: икона, пентаграмма или баба голая. Оказалось — часы. Он просто следил за временем.

Для меня лекции Гловели — пример высочайшего (и редчайшего, увы) профессионализма. Он один имел моральное право запрещать пользоваться какими-либо материалами на экзамене, однако те же запреты устанавливали и другие преподы, читавшие свой предмет, не первый год им знакомый, по бумажке и с запинками. С хрена ли, спрашивается?